Василий Кононов-Гредин о том, почему Киров — хорошая база для художника
Выставка «Абстрактный реализм» в «Галерее Прогресса» вызвала неоднозначные реакции посетителей, и, хотя она еще не окончена, мы попытались подвести некоторые итоги в интервью с автором
— Последняя наиболее полная информация о тебе, которую можно найти, — это broken monologues Дениса Князева. Видно, что произошел какой-то перелом, и мне интересно, как он произошел. Насколько я знаю, ты переезжал в Петербург, теперь ты живешь здесь. Мог бы ты об этом рассказать?
— В фильме я работал над Савонаролой, и позже я написал второго Савонаролу, который в отчаянии склоняет свою голову набок, он получился другим, очень экспрессивным, нервным, страшным. И сделал я эту картину вследствие каких-то вещей, которые со мной происходили, изменений. После того, как я его написал, я понял, что мне не хочется дальше двигаться в русле реалистичной живописи, потому что начинал я как раз с экспрессивной живописи, и постепенно сжимал себя. Когда я доделал Савонаролу, я начал готовиться к выставке в Петербурге, которую в итоге отменил, потому что понял, что мне это не очень интересно. Нужно было дописать пять картин к ней, я начал делать первую, вторую, и третьей было затмение солнца. Не получалось затмение, получилось только солнце, когда черное на него находит и сияние расходится. И я вдруг понял, что на меня смотрит Минотавр, и нарисовал несколькими линиями легко Минотавра. И после этого на еще одном холсте несколькими линиями Тесея. Именно портрет, только голова и шея. И мне так понравилось это, что все предыдущие картины я стер. Ходил в Эрмитаж, изучал, смотрел, зарисовывал несколько дней, и у меня родилось еще несколько образов: Хронос, пожирающий своих детей, Геракл и Медуза Горгона. Я их написал, и после этого понял, что вот эта история с картинами, которые я делал, изучал, на тот момент закончилась. Я понял, что то, что происходило, во многом было хорошим, но самообучением. Так получилось, что я поехал на неделю в деревню в пригороде Петербурга, начал думать, как можно выразить то, что я чувствую, и понял, что абстрактно я могу выразить это достаточно точно. Когда я работал над Савонаролой, я хотел выразить фанатизм человека, резкость, жесткость. Это был портрет, через который это чувствовалось. И я понял, что могу изобразить сам фанатизм, радикализм, таким, каким он является, не просто из-за какого-то образа похожего, а за счет цвета и формы создать такое же ощущение, только более точное. Я думаю с этим связано многое из того, что происходило со мной в жизни, изменение мышления. Поэтому история с триптихом «Что есть вера?» закончилась, и сейчас новая история.
Фильм Дениса Князева «VASILY» (съемки проходили в конце 2014-го года)
— А почему эту выставку ты решил сделать именно в Кирове?
— В Петербурге должна была быть выставка, но и место само и формат выставки уже были исчерпаны. Желание выставляться в этом месте отпало. Это была четырехэтажная галерея «АртМуза» с разной живописью, но мне был не совсем близок формат, который там был, художники, которые там выставлялись. Я думаю, что это наоборот хорошо, потому что там я должен был выставлять свою старую живопись, а новая была еще не сделана. Вообще, надо делать выставку в таких местах, как «Галерея Прогресса», потому что оно предназначено для этого. По своей конструкции подразумевает, что ты побудешь один. А там было совмещение с центрами по изучению разных вещей, мастерские. Ну и я просто подумал, что я буду там рваться, сделаю выставку, покажу свои старые работы, и единственное, что я от этого получу — придут сто студентов, потому что это не то место, в которое приходят люди посмотреть что-то целенаправленно. Мало кто о нем знает, как о том месте, в котором выставляется живопись, которую надо ехать и смотреть. Поэтому я думаю, что ничего не потерял. Уверен, что эта выставка будет двигаться дальше, в другие города.
— А где ты себя лучше чувствуешь, здесь или там?
— Я думаю, что если бы я был в Питере, то я бы такие картины не написал. Потому что для них нужны место, время и деньги. В Петербурге за счет того, что жизнь дороже, у меня создание этих картин вышло бы не в сто тысяч, а в тысяч триста-четыреста, потому что аренда и т.д. дороже. Искусство, которое я сейчас сделал, его нельзя было бы сделать за такой короткий срок. Там бы, в лучшем случае, я делал это года два, по одной, чуть-чуть. А когда замысел растягивается, он немножко теряется. Если что-то есть, то надо делать, делать, делать. Закончил и отдыхаешь. А если тянешь, то это уже не то. И важную вещь я понял: ехать в Петербург, чтобы, устроившись на работу, снимать однокомнатную квартиру, но чувствовать себя в Петербурге — сомнительное удовольствие. Потому что, если ты работаешь, то ты Питера не видишь, а видишь коммуналку, магазин, работу. И получаешь столько же, сколько съездив туда раз в год на две недели. Рутина, которая там возникает, не дает освободиться. То, что я сделал здесь, в Петербурге было бы не сделать.
Пример реалистичной живописи Кононова-Гредина. Серия «Течение времени». Выставлялась в Третьяковской галерее. 2014 год
— Что ты еще можешь сказать о жизни в Кирове?
— Культурной жизни крайне мало. Того, чего очень хочется, тут как раз нет. Хочется каких-то очень интересных фестивалей, хочется, чтобы приезжали хорошие постановки. Много чего хочется. Слушать музыку хорошую. К нам же должен был приехать Лондонский симфонический оркестр два года назад, но не приехал (Смеется.). Я принимаю Киров, как такую базу, в которой можно что-то сделать и после этого ты предлагаешь это не только в Кирове, потому что культурная жизнь здесь, как в киселе, все очень медленно. Те, кто пытаются что-то новое сделать (не обязательно абстрактную живопись), с большим сопротивлением сталкиваются. Даже по Нижнему Новгороду едешь: выставки, выступления, театры. Хорошо, что Костя Солдатов пришел в Драмтеатр, что он старается с ним, работает, пытается сделать что-то новое.
— А здесь живопись у тебя основной род деятельности?
— И в Питере был основной, просто если здесь я могу выполнить заказ, и в нормальном ритме работать, то в Петербурге приходилось брать очень много заказов, я перестал рисовать то, что я сам хотел, и у меня не было времени даже подумать просто. Остаешься в одной точке и медленно ползешь, как улитка.
Василий Кононов-Гредин и его раннее, экспрессивное творчество —картина «Самая легкая лодка». 2012 год
— Дополнительно ты еще чем-то занимаешься?
— Я преподаю два раза в неделю в детском саду рисование и около двух раз в месяц езжу с ребятами из проекта «Верю в тебя» в детский дом, они меня пригласили, большое им спасибо за это. Мне очень нравится заниматься с детьми живописью. Потому что мы много экспериментируем, это очень круто. Детский дом — это возможность выстроить очень сильный диалог. Мне это очень нравится, потому что дети во многом гораздо лучше справляются со многими задачами. Чем старше мы становимся, тем больше у нас вырастает рамок, шаблонов, тем больше боязни перед тем, чтобы что-то попробовать. Детям скажи: «Давай-давай! Вот здесь зеленым!» И сделает зеленым так, как никто другой. Классно.
— Каждый раз, когда возникает вопрос о твоих любимых художниках, ты называешь очень разных персонажей. Предположим, в том же фильме перечислены Рублев, да Винчи и Малевич…
— Все они очень связаны, по-моему. Потому что они все для своего времени максимально искренние люди, которые задавали вопросы, касающиеся тайны, чего-то непостижимого. Когда ты смотришь в темноту и пытаешься что-то увидеть, истину какую-то разглядеть, и иногда она мелькнет, но это так коротко, что ты пытаешься этот момент как-то уловить. Мне кажется, в искусстве много тайны. Художник в большом смысле, тот, кто работает и ищет какой-то ответ, эту тайну чувствует и пытается до нее дознаться. И мне нравится именно их метод познания этой тайны. Да Винчи — просто прекрасный живописец, Рублев — человек, у которого самая гармоничная композиция, у Малевича очень сильные образы, которые созвучны нашему времени. Чем я дольше живу, тем больше понимаю, что мне нравятся художники любых времен. Все, что сделано искренне. Особенно времен, когда человек только начал обрабатывать камни, наскальная живопись. Конечно, если говорить о том, что сейчас, то мне нравятся художники, которые работали на что-то внутреннее, на то, что человеку не дает покоя: Фрэнсис Бэкон, Ротко, Малевич, абстрактный экспрессионизм до того, как абстракция стала чем-то приглаженным, дизайнерским.
— В рецензии Елизаветы Плавинской на твою выставку было сравнение с Мондрианом, ты с ним согласен?
— Не знаю. Может быть, Лиза видит, что что-то есть от него, но я этого не вижу. Мондриан очень сухой и очень дизайнерский как раз. Некоторые абстракционисты пытались найти какой-то метод живописи, и много над этим работали, а я работаю над выражением беспокойства, которое у нас есть, проблемы одиночества человека. В своих работах я стараюсь вернуть абстракции тот нерв, который в ней существовал, но немного поостыл. Абстракция как раз дает ключ к этому выражению. Но я не отрицаю общего с кем-то, художник не вырван из среды, и из опыта прошлого он извлекает свой. Взаимное обогащение как раз и дает разнообразие.
— А у тебя есть какая-то замкнутая система внутри выставки?
— Не думаю, что это система и что-то замкнутое.
— Просто вопросы ставятся в основном личные, и тут же каким-то образом вклинивается триптих «Гипотетические состояния скандинавского флага». Тут нет противоречия никакого?
— На самом деле, там другие названия. «Вера», где белый крест, «Сомнение», где находит туча, «Неверие», где крест прогорел. Это о том, как человек теряет веру. Там нет никакого оскорбления, это личная трагедия, можно сказать, что автопортрет, но мы поменяли названия, чтобы они никого не расстроили.
— А не думаешь, что у остальных картин можно было так же поменять названия?
— Нет, нельзя. Эти картины названы так, но люди их считывают. Тот, кто думает, тот считывает ее правильно. Огромное количество людей, когда смотрели, они понимали, о чем она написана. Название уже второе дело. Когда картина написана, она может совсем разные ассоциации вызывать. Одной женщине триптих про трагедию в Афганистане напомнил любовь. И у нее совсем не страшные чувства, а наоборот. Кто считывает, тот считывает, но я думаю, что это название немного людей запутало, потому что они видят, что что-то здесь не так. Была альтернатива вообще ее не показывать, но я решил сделать так. Конечно, это не очень приятно, потому что я хочу сказать то, что я думаю максимально четко, а получается, мне пришлось это припрятать.
— Я заметил, что в книге отзывов на выставку много комментариев в духе «мой кот рисует лучше». Как ты относишься к ним?
— Положительно. Меня они нисколько не расстраивают. Там был нецензурный комментарий, и когда я его увидел, я очень порадовался. Мне очень интересно мнение людей, и когда они считают, что это очень плохо, то я не собираюсь никого переубеждать. Если кто-то написал, что кот лучше рисует — пусть. Может, он когда-нибудь подумает по-другому, а может, никогда не подумает. Меня радуют живые реакции людей. Важно, когда картина не просто украшение или красивое сочетание цветов, а когда художник с помощью картины вызывает человека на диалог. Даже если человек не принимает, то он все равно, хотя бы внутри себя проговаривает, что он не принимает, почему ему не нравится. Главное не оставить человека в таком состоянии, когда он зашел, вышел и ничего не осталось.
Если кто-то написал, что кот лучше рисует — пусть. Меня радуют живые реакции людей.
— Когда договаривались об интервью, было странно заметить твое отсутствие в соцсетях…
— Мне в них не нравится ощущение, когда соцсеть становится в буквальном смысле сетью, в которой ты начинаешь путаться. Для меня это было важно, но сейчас я очень рад, что меня там нет, потому что я спокойно живу. Если мне надо, то общаюсь с людьми, если им надо, то они тоже общаются и находят меня. Но вот этого разговора ради разговора, кидания друг другу каких-то песен, трепа нет. Если сейчас мне нужен интернет, я специально хожу домой к маме, потому что у меня дома нет интернета, я его специально не провожу, чтобы не сидеть в нем. Потому что это такая вещь — она очень сильно затягивает, и там столько всего интересного, что можно всю жизнь там просидеть. Я как-то посчитал, и понял, что в год тридцать суток я провел в интернете, и мне стало жалко, что целый месяц я провел просто за просмотром каких-то вещей, которые ничего мне не дали. Поэтому сейчас меня там нет, и я об этом нисколько не жалею.
— Какое место в твоей жизни занимает музыка?
— Я постоянно музыку слушаю. Я точно не скажу, что любимая у меня — это вся. Мне очень нравится Бах, Гендель, много классической музыки. Кроме классики слушаю западную музыку: Дэвида Боуи, Velvet Underground, Psychic TV, Depeche Mode. От русской музыки я постепенно ушел. Сейчас из нее слушаю только «Гражданскую оборону». То, что надо. Потому что Летов не пытается сказать, что у него интересная музыка. Мне нравится у них именно грязное звучание, тексты, голос.
— А музыкальное сопровождение для выставки ты специально подбирал?
— Да. Это музыка Филипа Гласса из фильма «Койяанискаци» Годфри Реджио. Годфри Реджио в четырнадцать лет ушел в монастырь, и следующие четырнадцать лет провел в монастыре. А когда вернулся из монастыря, начал снимать кино. Это первый его фильм, очень пронзительный, об истории человека с древних времен до нашего времени. Там вообще нет слов, только видео, и оно сопровождается этой музыкой. О каких-то древних вещах, которые человеку сопутствуют. О том, что, на самом деле, у людей, которые изобрели ракету и теми, кто сделал наскальную живопись, был общим импульс и жажда познания. Это очень круто. Поэтому я взял эту музыку, мне она очень понравилась. И картины, которые здесь представлены, чем-то перекликаются именно с вопросами, которые задаются в фильме: о месте человека в мире, о том, как себя чувствует человек в одиночестве и в толпе.
Документальный фильм Годфри Реджио с музыкой Филипа Гласса
— Кандинский еще в начале XX века поставил знак равенства между абстракцией и реализмом. Получается, что идее, которая лежит в основе выставки, уже более ста лет. Это все еще современное искусство? И что такое современное искусство?
— Я думаю, чтобы сказать что-то новое, каждое поколение должно пройти дорогу старого. В своих работах, названных пронумерованными композициями, Кандинский отражал свое чувствование музыки и мира вообще. Но у меня немного другие цели, и поэтому названия работ очень четкие. То, что Кандинский говорил про реализм и абстракцию, большая задача, и сто лет для нее небольшой срок. Что касается современного искусства, то, я думаю, современно то, что искреннее отражает время, в котором мы живем.
Made on
Tilda