«Как рассказываешь, так и пиши»
Интервью с «макулатурой» перед концертом в Кирове
На «пляже», такое чувство, что пропало несколько тем, которые до этого были прямо вашими. Одна из них — воспоминания о провинции, быт провинциала в Москве. Это говорит о том, что вы ассимилировались?
Женя: Ну, просто этот альбом посвящен такой вот романтической, эротической любви и в нем не нашлось места этой теме. Может, по случайности, может, оно и не нужно просто там.

Костя: Там вскользь проскакивают мотивы прошлого, провинциального бэкграунда. В песне «летучий голландец», например.
— Т.е. не деться от этого никуда?
Костя: Ну да, это один и тот же лирический герой.
И лирический герой у вас не меняется?
Женя: Как человек не меняется в течение жизни, так и у нас лирический герой не меняется.

Костя:
Вообще, не знаю, зачем я употребил выражение «лирический герой». Оно не очень хорошее. И я забыл, что решил не относиться к последнему альбому как к какому-то произведению. Лирический герой может быть в произведении, по отношению к которому автор испытывает дистанцию. Беда альбома «пляж» и наша личная трагедия, в том, что там дистанция между тем, кто рассказывает, и тем, кто есть в этих песнях, абсолютно нулевая.
Раньше дистанция была?
Костя: У меня была в каждой песне.

Женя: У меня иногда была, иногда не было. Наверное, я изначально был теснее связан со своими текстами, чем Костя.

Костя: Я, кажется, только на «пляже» прожил каждую строчку.
И вторая тема, которая исчезла, — политический радикализм. Потому что лирика?
Костя: Не знаю. Наверное, это еще связано с каким-то разочарованием социальным у меня лично. Я, например, не особо вижу уже каких-то перспектив для страны, для себя в ней. Я собираюсь продолжать жить в России, но я не знаю, как себя определить. Точно не как оппозицию, потому что оппозиция ***** идет. Даже рассуждать уже на эти темы кажется невыносимым, потому что начинаешь говорить и чувствуешь себя сумасшедшим, который одну и ту же телегу толкает, уже от самого себя противно. Время социалочки прошло, а за манипуляциями, которые остались, нет ничего. Это интуитивное совершенно чувство, ничем не подкрепленное.

Женя: Мне всегда так казалось. Я пришел к этому еще в детском саду. (Смеется.) Когда меня обвинили в том, что я нарисовал свастику на рисунке одной девочки, хотя я ее не рисовал, и мне пришлось в углу стоять целый день. С тех пор мое мнение о политике не изменилось. Вину я отказался признать, стоял в углу. Все, в общем-то, так же происходит и до сих пор.
Если есть какой-то исполнитель, который надевает сценический костюм, выходит и отрабатывает свои пятьдесят минут, потом уходит и становится другим человеком, я не хочу ничего общего с ним иметь и не хочу так жить.
Мне кажется, так получилось, что вы запустили какую-то волну абстрактного хип-хопа, во всяком случае того, что подразумевается под этим в России…
Костя: Я не знаю никого из этой волны.
Были разные совместные концерты…
Костя: Ну, мне кажется, это шарлатанство. Я не думаю, что мы к одной сцене принадлежим.
Мне кажется, у вас был примерно один слушатель…
Костя: Это какое-то недоразумение.

Женя: (Смеется.)

Костя: Мне ближе «Ленина пакет», у нас какое-то общение мироощущение, художественное чувство. Я даже не понимаю, о ком ты говоришь.
Например, «Вы соглашаетесь», «Эхопрокуренныхподъездов», «Он юн», потом это как-то схлынуло, и такое было чувство, что и с вами нечто подобное произойдет. И был период самоиронии у вас, проект «Шляпа Шаляпина», а потом…
Женя: А потом случилась романтическая любовь. События жизни это определяют.

Костя: Ты рассматриваешь все в такой перспективе, что есть какая-то сцена, какие-то исполнители, какой-то сценический образ. Это неприятно. Мне вообще не близок такой ракурс. Это не шоу. Если есть какой-то исполнитель, который считает себя исполнителем, надевает сценический костюм, заходит в гримерку, наносит грим, выходит и отрабатывает свои пятьдесят минут, потом уходит и становится другим человеком, я не хочу ничего общего с ним иметь и не хочу так жить. На то, что мы делаем, я смотрю ни как на шоу, ни как на выступление, а как на попытку самому себе что-то объяснить, какой-то диалог наладить. У нас самые лучшие концерты проходят, когда ты чувствуешь связь с публикой, когда ты понимаешь, что они понимают тебя. Я хочу сказать, что нет никакой сцены, я себя не чувствую причастным к какой-либо сцене, делающим какой-либо продукт. Не надо приписывать сюда абстрактный хип-хоп. Может, и существует такое понятие, но оно не имеет к нам отношения.
Часто бывает глубинная связь на концертах?
Костя: Случается. Это большое удовольствие. Все остальное время тебе пишут: «Спасибо за лирику и всякую *****», — и ты не понимаешь, кому вообще адресовано это послание, за что спасибо, что к чему, о ком речь. А когда ты выступаешь, то налаживается какая-то связь, но это очень редкие и ценные минуты. Просто в большинстве случаев чувствуешь себя на сцене каким-то остолопом, если самому не удается войти в какой-то кураж. Потому что люди стоят и думают: «***** [зачем] я вообще сюда пришел. Мог бы и не приходить. Постою и уйду». А когда ты понимаешь, что у них какие-то другие мысли, то связь возникает.

Женя: Я привык уже к концертам. Для меня это, как часть жизни.
Ты смог бы без туров?
Женя: У меня есть какая-то туровая зависимость, наверное. Я приеду, два месяца дома проведу, и мне опять захочется в тур. Я думал сделать сольный альбом, чтобы уехать в тур на сорок городов, ну и вообще жить, как цыган.
Может быть, музыка вообще важнее слов. Музыка телесна, а слова — вообще ***** [ничего].
Если сцены абстрактного хип-хопа нет, то может пройдемся по русской реп-сцене?
Костя: Я не особо в ней шарю. Но придумал шутку, правда, она не очень смешная. Я просто узнал о существовании репера mnogoznaal, и подумал, что если бы я был подписан на лейбл Фараона, то меня бы звали mnogodrochiil. «Почему в прошедшем времени?», — наверное хочешь спросить ты. Потому что я не дрочу уже четыре месяца, но до этого я много дрочил.
А что случилось?
Костя: Я решил завязать с двумя вещами — с бабами и онанизмом.
Временно?
Костя: Навсегда.
На что ты переключился?
Костя: Я думал приехать после тура, начать тренироваться, как обычно я делал. Я некоторое время назад тренировался каждый день, не было времени думать о таких пустяках, как бабы. Потом два года думал, теперь хочу прекратить думать вообще. Такие дела. Что ты еще хочешь спросить про реп-сцену? Мы, конечно, не специалисты, я вообще реп не люблю. Ну, «Ленина пакет» моя любимая группа.
Слушали Хаски?
Женя: Я послушал, но не очень впечатлен, не понимаю, почему столько хайпа вокруг него. Мне знакомая одна сказала, что он украл у меня стиль, что на сцене ведет себя, как я, и ухо так же зажимает левое.
У Феликса Бондарева в твиттере была шутка про то, что Хаски — это ты в молодости.
Костя: Ну вот, украл не только стиль, но и хайп.

Женя: Мой хайп, которого со мной не случилось, отошел ему. Ну ладно, пусть так, мне не жалко.

Костя: Я думаю, что надо уметь писать простой реп. Вот в «Т2 Трейнспоттинг» Рэндон и Сикбой пытаются ограбить то ли католиков, то ли протестантов, их ловят и говорят: «Вы не местные, идите, спойте песню», — они пытаются как-то подобрать слова, музыку, и сначала ничего не получается, но потом уходят в такой формат частушек очень простых с зарядами, которые все тут же подхватывают. Вот такой надо писать реп.
Почему вы такой не пишете?
Костя: Я не знаю, что-то мешает.

Женя: Потребность все усложнять. Хочется до чего-то докопаться, когда пишешь. И все равно ни до чего не докапываешься, а так бы хоть бабла заработали. Может быть, музыка вообще важнее слов. Музыка телесна, а слова — вообще ***** [ничего]. Их можно сколько угодно написать, можно меньше, а можно больше.
Не понятно, хорошо это или плохо, но наше время уходит, а может, ушло еще раньше, чем пришло осознание этого.
Но такое чувство, что «макулатура» на музыку не делает упор, по крайней мере, раньше не делала. Это такая самобытная русская вещь, которую даже к хип-хопу сложно отнести. Еще и поэтому все мои вопросы про реп-сцену смешны, конечно.
Костя: На последнем альбоме мы попытались как-то за этим следить. Просто наш менеджер Миша говорит: «Давайте, запишите уже электронный альбом, потому что фри-джаз ***** [надоел]». Просто альбом «пролог» действительно был уже стариковский по звучанию, все эти пианинки. На «пляже» в меру сочетаемости с нашими текстами удалось найти какое-то звучание…

Женя: Чуть более модное.

Костя: Феликс молодец, у него тонкий слух. Он может подобрать музыку к чему угодно вообще. Так, что ты не веришь, что эти два предмета появились независимо друг от друга, будто они были всегда спаяны, вот талант у человека. На самом деле, мы чувствуем себя старомодными людьми. Не понятно, хорошо это или плохо, но наше время уходит, а может, ушло еще раньше, чем пришло осознание этого.

Женя: Я даже чувствую себя мертвым, не то что старомодным.
Ты можешь определить тот момент времени, когда ты умер?
Женя: Когда жена от меня ушла. Вернее, чуть-чуть позже. Несколько месяцев я еще карабкался, надеялся, а потом смотрю, я уже мертв.

Костя: У меня с этим осознанием пришла какая-то новая решимость. Сейчас понимаешь, что точно нечего терять. Но мне все-таки некоторые вещи доставляют удовольствие — чтение и спорт. Ощущение, что конкурентная борьба, которая составляет ткань жизни, продолжается. Ты уже вроде бы списан со счетов, но все еще можешь какой-то яростью себя напитать и что-то делать. Я пишу по стиху каждый день для себя, как в «Патерсоне». Я понял, что «Патерсон» — для меня фильм, про ту жизнь, которая могла бы у меня быть. Потому что меня, на самом деле, интересуют именно такие обывательские и даже в некотором смысле пошлые вещи, я хотел бы жить такой жизнью, но в рот меня *****.
В «Степном волке» героя постоянно тянуло к обывательской жизни, но она его выталкивала. Ты себя в нем узнаешь?
Костя: Вообще, первая половина «Степного волка» гениальная абсолютно, а вторая омерзительна. У меня знакомый говорил, что Гессе, благодаря этой книге, сам себя отговорил от самоубийства, но, мне кажется, он сам себя ***** [обманул]. Мне кажется, если человек не узнает себя в первой половине «Степного волка», то это мразь конченая и его надо сжечь.
Почему? Многие определяли поведенческие типы через животных, но зачем выделять какой-то главный? Лимонов, кажется, тоже об этом писал.
Костя: Ну да, ты прав. У меня просто смутное сочувствие ко всяким меланхоличным типам, и в то же время сожаление, что я к ним принадлежу, зависть ко всяким весельчакам.
Отсюда вот эта история из «альбатроса»: «Я ненавижу всех находчивых и веселых»?
Костя: Ну, кавээнщики всегда попадаются мне на пути, люди, которые своим примером показывают, что это жизнь, она работает, а все остальное нет. Вот ты говоришь про Лимонова, он тоже пришел не сразу к этому осознанию, он прошел очень длинный и тяжелый путь. Это принятие жизни такое стоическое… и ведь он поздно начал, первая книга в тридцать три года.
Как и Миллер с Буковски.
Костя: У Миллера были ученические вещи.

Женя: Может, все, что я написал тоже ученическая ******, не понятно пока. А может, это вообще все, что я написал.

Костя: Просто каждый из этих ребят переживает какое-то озарение, потрясение. Элиот говорил, что мы начинаем жить только тогда, когда осознаем жизнь как трагедию. Когда ты осознал, что ты умер, только тогда ты начинаешь жить.

Женя: Только когда у тебя начинается клиническая депрессия, только тогда ты начинаешь жить?

Костя: Зависит от того, как ты с ней будешь работать.

Женя: Я пока не знаю, как с ней работать. Либо писать книги, либо не писать.

Костя: Пиши, как вот Кочерышка из «Трейнспоттинга 2». Ему же сказали: «Как ты рассказываешь, так и пиши».
Made on
Tilda