«Наша грязь — в грязь лицом не ударит»
Анатолий Мариенгоф о жизни в Кирове. Из писем, пьес и мемуаров
Анатолий Мариенгоф в истории литературы закрепился прежде всего как друг Есенина и автор мемуарной прозы, хотя, к примеру, Бродский называл «Циников» лучшим русским романом. Возможно, невысокой степенью известности и объясняется отсутствие внимания к Мариенгофу краеведов. Между тем, короткий период эвакуации (1941-1943 гг.) отразился в его письмах из Кирова и пьесах, здесь же он успел издать несколько книг и даже поработать худруком драмтеатра.

Кстати, чтобы узнать об истории драмтеатра больше, можно сходить на выставку «Театру 140» в краеведческий музей.
В 1941-м году Ленинград обступают немецкие войска, из города начинают эвакуировать жителей. Эвакуация шла несколькими путями. Первый — в Ташкент (туда отправились, например, Ахматова и Шостакович), второй — в Киров (Большой Драматический Театр, драматург Евгений Шварц), третий — в Пермь (друг и соавтор Мариенгофа драматург Михаил Козаков). Жена Мариенгофа, актриса Анна Никритина, состояла в труппе БДТ, вместе с ними Мариенгоф и отправился в Киров. Атмосферу, которая царила тогда в Ленинграде, он позже передаст в пьесе «Мамонтов». Вот, к примеру, сцена с новостью об эвакуации и разными мнениями по этому поводу:

«Мамонтов. Наш институт эвакуируется в Киров. Постановление правительства. Я зашел к нашему достойнейшему Евтихию Филимоновичу, а ему только что об этом позвонили из Смольного.
Анна. Когда? Когда эвакуация?
Мамонтов. Двадцатого.
Анна. Я никуда не поеду.
Длугач. Аничка, это же в бывшую Вятку. Чудесный город. По крайней мере, все каторжники были о нем такого мнения. Хотя они в нем и не заживались, так как он был пересыльным городом. А основан он Новгородской вольницей. Назывался Хлыновым. Жители его занимались тем, что грабили окраины Московского государства и москвичи их всех звали «хлыновскими ворами». Вот мы с вами и будем хлыновскими ворами.
Анна. Оставьте, Борис.
Мамонтов. А вы что скажете, Сергей? Каково ваше партийное мнение по этому поводу?
Николаев. Как бы двадцатого уже не было поздно. Осталась одна дорога, ее каждый день могут перерезать.
Длугач. Тогда пойдем пешком, рюкзак у меня уже сложен.
Мамонтов. А ишиас?
Длугач. Владимир Андреевич упорно хочет меня кинуть в атаку. Но право, мой штыковой удар не явится для немцев катастрофическим. Как вы думаете, Аничка?
Анна. Я никуда не поеду и никуда не пойду. Сереже двадцать первого на фронт, а я двадцатого в Вятку! С места не двинусь.
Николаев. Подумай, Аня.
Анна. Я уже подумала.
Мамонтов. Так вот, друзья мои, я считаю, что это не эвакуация, а дезертирство. На завтра назначено общее собрание в институте. Я уверен, что дезертиров среди нас будет не больше, чем в армии, т. е. не будет ни одного. Борис Львович, конечно, шутил относительно рюкзака. После собрания я буду говорить по вертушке с Москвой. Всей этой оскорбительной историей, я не сомневаюсь, мы обязаны нашему достопочтенному академику. Бежать из Ленинграда, потом бежать из Вятки! Новый вид старческого патриотизма. У меня только что был с ним довольно крупный разговор. Я ему так и сказал: «Уважаемый, Евтихий Филимонович, страдания моего города - это мои страдания. Я их никому не отдам, я ими ни с кем не поделюсь. Если Адмиралтейство, Инженерный замок и улица Росси будут превращены в развалины, я хочу быть погребеиным под этими великими развалинами. Они явятся памятником русского мужества и немецкого вандализма. Другого памятника мы себе не желаем. По крайней мере я!»
Анна. Да, да ...
Длугач. Все это очень красиво, Владимир Андреевич, но я боюсь, что те 200- 300 граммов хлеба в день, которые, оставшись, я бы съедал, будут здесь нужней, чем я. Поэтому я уеду или уйду пешком с рюкзаком.
Мамонтов. Вы, оказывается, не дорого себя цените, Борис Львович, - в ломоть хлеба.
Длугач. Нет, я дорого ценю ломоть хлеба в осажденном городе, Владимир Андреевич.
Анна. Неужели будут бомбить Ленинград? Боже, в какое дикое время мы живем!»
Анна Никритина: «Я с Мариенгофом в гостях, 1932-й год»
Кроме «хлыновских воров» у Мариенгофа, конечно, были и другие ассоциации с городом — Вятка, Вяточка — так он ласково называл Есенина, подмечая его сходство с коротконогой лошадкой одноименной породы.
В целом же, можно представить, как писатель тогда себя чувствовал: на его век выпала вторая война, а за год до этого сын покончил жизнь самоубийством. Состояние Мариенгофа по пути в Киров способен передать отрывок из мемуаров «Это вам, потомки!»:

«Ночь. Я прохожу по жесткому вагону. В три яруса, используя и полки для чемоданов, спят люди — старые и молодые, мужчины и женщины. Почесываются, похрапывают, посапывают. Меня поражает, что почти все спят с полуоткрытыми ртами. По напряженным складкам на лбах и между бровей я вижу, что во сне они о чем-то думают. Но не головами, а позвоночниками. Поэтому лица у них неприятные, полуидиотские. Некоторые пускают слюну и во сне улыбаются. Тоже как полуидиоты. И тут я вспоминаю прекрасные лица покойников, с опущенными веками цвета церковного воска. Лица, лишенные всякой мысли. Чистая форма. Как она бывает благородна! Как хороша! Эта чистая форма, не потревоженная мыслями головного и спинного мозга».
Анатолий Мариенгоф и Есенин
Мариенгофа с женой поселили в общежитии на улице Карла Маркса (позже этот дом был снесен). В комнатах верхнего этажа размещались актеры БДТ. В самой первой комнате и жила семья писателя. Р. Э. Порецкая, забегавшая в комнату, позже вспоминала, что Мариенгоф «жаловался на холод в гостинице и отсутствие горячей воды».
Но в письмах Михаилу Козакову и Борису Эйхенбауму он крепился. Подписывая им письма, Анатолий Борисович указывает, что он находится вместе с Никритиной на гастролях БДТ в местном облдрамтеатре.
Вот отрывок первого письма Мариенгофа из Кирова, отосланного 6-го октября 1941-го года:
Живём в маленькой 17-метровой комнатенке, но тёплой, удобной, в наших ленинградских тряпках — поэтому уютной. Напоминает ту комнатёнку и тот отель, в котором мы с Нюхой (прим. ред. — так писатель называл жену) жили, когда нам обоим было столько, сколько теперь мне одному. О двух комнатах здесь никто и не мечтает. Об одной бы!.. Ты хвастаешься грязью. Ну и наша грязь — в грязь лицом не ударит!..
Вид на драмтеатр со стороны кинотеатра «Октябрь». Конец 40-х гг. Источник: http://kasanof.livejournal.com/
Комичный эпизод, связанный с вятской грязью как одной из самых запоминающихся черт города, позже войдет в уже упомянутую пьесу «Мамонтов». Об этом расскажет второстепенный персонаж, который обозначен как разговорчивая гражданка:

«Разговорчивая гражданка. Боже ты мой, какая грязь в этом городе. Вчера вечером около театра у меня утонул ботик с моей ноги и я его вытаскивала, как утопленника. Комедия!»

Пока проходят гастроли БДТ, Мариенгофа назначают художественным руководителем местного облдрамтеатра:

«Театр, кажется, две недели выпускает премьеру. Здание чудное. Публики порядочно, а декораций, костюмов нет… Я — удивляйся — худрук!!!!! организующегося театра лилипутов, т. к. помещение театрика около базара, дома называюсь базарным худруком».
Перекресток улиц Карла Маркса и Дрелевского. Конец 40-х гг. Источник: http://kasanof.livejournal.com/
Из Кирова Мариенгоф периодически выезжает с чтением своих стихов, баллад и поэм в разные концы страны. Часто ездит в Москву, так после одного из таких набегов пишет:

«…в Кирове тошнотно. Эвако-жизнь. Собственно, зря вернулись. Всё какая-то Нюшкина кошачья привычка к месту, то есть к своему безрадостному БДТ».

Весь май Мариенгоф находится в столице и возвращается в Киров только в начале июня. Сразу пишет письмо Эйхенбаумам:

«Милые! Вот и явился я восвояси из г. Москвы из гостиницы «Москва» с всесоюзного!.. совещания!!! Дерьматургов!!!.. Привёз хорошее настроение, адское желание писать и литзаказ к 25-летию — «Оборона Севастополя» — туда-то и собираюсь в конце июня. Как-то всё повернётся? Нахально собираюсь туда везти маленькую актёрскую бригаду (конечно, и Нюху). В Москве в комитете и с командованием флота уже всё устроено, но Рудник пока препятствует. А у меня зуд в ногах, в руках, а главное — в башке. Кировский тыл осточертел, и отысячечертели все любители тылового спасения и сохранения своих шкур (конечно, если этим шкурам меньше 50)».
Борис Эйхенбаум. Литературовед и друг Мариенгофа
19 сентября 1942-го года Кировское радио открыло цикл передач «Поэты и писатели у микрофона». В нем Мариенгоф прочёл поэму «Земляк», посвящённую уроженцу Кировской области, Герою Советского Союза Якову Николаевичу Падерину.
Какое-то время Мариенгоф надеялся, что ему удастся издать свои новые стихотворные сборники в Перми с помощью Михаила Козакова. Но неожиданно в Кирове открылось отделение Союза писателей СССР и при нём возникло издательство. Через него-то поэт и действует. Местные литературные чиновники, видимо, не знали, с кем имеют дело, и с небывалой лёгкостью пропустили книги в печать. И уже позже, спустя несколько лет, они будут запрещены. Так в 1942-м году в Кировском областном издательстве вышли две стихотворные книжки Мариенгофа — «Поэмы войны» и «Пять баллад», каждая тиражом 10 тысяч экземпляров. Последняя была проиллюстрирована Евгением Чарушиным, сыном архитектора Ивана Чарушина. В начале двадцатых годов он покинул Вятку, но, как и Мариенгоф, во время войны был эвакуирован из Ленинграда, и, как и Мариенгоф, на какое-то время обосновался в драмтеатре, только в роли оформителя спектаклей.
Впрочем, с изданием книг шло не все так удачно. В том же году он пытался издать ещё одну книжку — с поэмой «Земляк», но на этот раз издательство её отклонило, объяснив причину отказа так: «Рукопись снята как посредственная в связи с необходимостью экономии бумаги».

20 сентября 1942-го года в библиотеке им. Герцена Мариенгоф принял участие в совместном творческом вечере трёх ленинградских писателей — о нём оповещала местная пресса, билеты были по рублю, — вторым участником вечера оказался ленинградский писатель Николай Никитин, а третьим Борис Лавренев. Встреча примечательна тем, что Лавренев задолго до этого обвинял Мариенгофа в гибели Есенина, и, видимо, между ними состоялось какое-то объяснение, раз выступление на общей сцене стало возможным. Публики был полный зал. Лавренёв выступал первым, много говорил о «роли писателя» и прочих важных вещах, Никитин прочёл рассказ «Вечер в Доме искусства» и рассказал о встречах с Горьким, а Мариенгоф читал военные баллады и отрывки из «Шута Балакирева» (пьеса за два года до этого прогремела по всей стране). Про встречи с Есениным рассказывать не стал — мало ли, вдруг Лавренёв снова вскипит… Все трое сорвали аплодисменты, а потом целый час раздавали автографы. Возможно, об этой встрече с читателями идет речь в следующем отрывке из мемуаров «Это вам, потомки!»:
В Вятке на моем вечере, после того как я «отчитал» стихи, из зрительного зала пришла записка:
Тов. Мариенгоф!
Как вы считаете — поэтами родятся или они делаются ими?
Я прочел записку вслух и без паузы ответил:
— Сначала делаются, потом родятся.
Вятичи были очень довольны моим ответом .
Но, если встреча с Лавреневым не отразилась в мемуарах Мариенгофа, то о встрече с Августой Миклашевской, бывшей актрисой московского Камерного театра и музой Есенина, вдохновившей его на несколько прекрасных стихотворений, написано достаточно. Миклашевская на тот момент была актрисой кировского драмтеатра, и писателя удивило не только то, как она постарела, но и новость об ее вступлении в партийные ряды. Вот что он пишет об этом в книге «Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги»:

«Война. Эвакуация. Вятка.
— А вы, Гутенька, все так же хороши! — сказал я, крепко расцеловавшись с ней при свете «коптилки» военных лет.
Есенинская муза улыбнулась не без горечи:
— Так же ли, мой друг?
Потом я заметил, что есенинекая муза говорит громче, чем в промелькнувшую эпоху, что ее мягкие бедра совсем не танцуют и что у нее под мышкой портфель свиной кожи.
— Уж не стали ли вы, Гутенька, членом партии? — с улыбкой спросил я.
— Да, — строго ответила она.
— Может быть, даже председателем месткома?
— Да.
В воображении своем я увидел всю картину, предшествующую этому: вот Гутенька перед зеркалом; она всматривается пристальней и пристальней; конечно, сама видит то, что завтра-послезавтра увидят и товарищи по труппе (о, эти товарищи!), и режиссер, и директор, и зрители с проклятыми биноклями. Кто же не знает, что красота неплохо служит актрисе, играющей героинь и кокет. И вдруг — проклятое зеркало! Это бесцеремонное, это нехитрое вятское зеркало!
Вот и подала Гутенька заявление в ВКП (б). Партийные красавицы, как известно, увядают не так быстро, как беспартийные».
Августа Миклашевская
Встреча с Миклашевской оказалась далеко не самой печальной. В Кирове Мариенгоф встретил еще одного бывшего актера Камерного театра — Николая Церетелли, который был эвакуирован слишком поздно. В описании этой встречи, среди прочего, встречается то, как ленинградцы называли коренных вятичей. Цитата по той же книге:

«Все артисты выходили из вагонов сами. Серые, как тени. Пиджаки висели на их плечах, как на слишком маленьких вешалках. Но все-таки, повторяю, все выходили из вагонов сами. А Церетелли, одного Церетелли, вынесли на носилках. Он уже не мог ходить. Он лежал на спине, подложив правую руку под голову, а изо рта у него торчал кусок бутерброда с вареной колбасой. Это было очень страшно. На другой день мы с Никритиной навестили Церетелли. «Теперь, Николаша, — сказал я, — на наших вятских хлебах ты начнешь сразу поправляться». Он попытался ответить с улыбкой: «Нет, не начну. Уже поздно. Финита ля комедию». Я, конечно, что-то сказал. То, что все говорят в таких случаях. А Нюша положила плитку шоколада на больничную тумбочку. В ногах его койки стояла немолодая нянечка в больших металлических очках на совершенно круглой розовой картошке, зажатой скулами. «Нет, нет! Примите-ка свой гостинец, — распорядилась она. — Примите, примите. Имям нельзя кушать. Имям полную ночь худо было. Очинно, значится, тошнило. Имям, как воробью, дозволено кушать — по зернышку, по крупиночке. А в поезде-то колбасу поднесли. Это после страшного-то голода в блокаде. Вот какие у вас некультурные люди. Да разве имям можно колбасу? Примите, примите, гражданочка, свою конфетинку». Нянечка скомандовала это на чистом вятском языке, везде говоря «имям» вместо «ИМ». Коренных вятичей мы так и называли: «имямы» да «имямки», а хорошеньких — «имямочками». Церетелли опять попытался сказать с улыбкой: «Финита ля комедия». А я опять попытался возразить ему, как это делают почти все в таких случаях. Тогда он вытащил из-под одеяла руку, закатал рукав больничной рубахи со штемпелями и показал нам эту свою руку. Право, я никогда не видел ничего более страшного. Это была голая тонкая кость, обтянутая темным старым пергаментом. И ничего больше. Ничего, кроме кости и пергамента. «Теперь, Анатоль, ты понимаешь, почему — финита ля комедия? Скелеты не возвращаются к жизни. Так ведь, нянечка?» Хорошая женщина только поправила очки на носу. Она еще не научилась врать, как полагается медицинскому персоналу. Да и всем интеллигентным людям. Само собой, мы навещали Церетелли ежедневно, иногда перешагивал через трупы, которые лежали прямо на полу в длинных коридорах. Но в конце недели неожиданно (все-таки неожиданно!) нашли на койке Николая Михайловича другой ленинградский скелет».
Николай Церетелли. Кадр из фильма «Папиросница Моссельпрома». 1924-й год
Тяжелое время не оставило в стороне и самого Мариенгофа. О том, какие внешние изменения с ним произошли, можно прочитать в дневниках поэта Вячеслава Иванова. Вот запись от 9 декабря 1942 года:

«Из… черт ее знает, не то Пермь, не то Вятка!.. приехал А. Мариенгоф. Вошел походкой, уже мельтешащей, в костюмчике, уже смятом и не европейском, уже сгорбленный, вернее сутулящийся. Лицо красноватое, того момента, когда кожа начинает приобретать старческую окраску. Глаза сузились. Боже мой, смотришь на людей, и кажется, что состарилась за один год на целое столетие вся страна».

Несмотря на то, что в личной переписке Анатолий Борисович иногда слишком хлестко отзывался о городе, позже он вспоминал его с любовью. Вот, к примеру, письмо жене из Пятигорска, датированное 27-м ноября 1953-го года:
У нас на юге... 20 градусов мороза, обещают -25. Все ругаются, злятся, кряхтят, ёжутся. А мне нравится. Небо голубое, солнце, тихо, деревья белые. Вспомнил нашу Вятку. Помнишь, одна зима такая же была — красавица.
Источники:
Олег Демидов «Жизнь и творчество Мариенгофа во время Великой Отечественной войны»
Захар Прилепин «Непохожие поэты. Трагедии и судьбы большевистской эпохи: Анатолий Мариенгоф, Борис Корнилов, Владимир Луговской»
Анатолий Мариенгоф «Собрание сочинений в трех томах»
Герценка: Вятские записки. А. Б. Мариенгоф в Кирове
Made on
Tilda