«Здесь должна быть очень жесткая музыка»

Короткое интервью с лидером «ПТВП» Лехой Никоновым о формировании дискографии, важности концерта и любимых книгах сразу после выступления группы в Кирове


— Как-то в одном из интервью ты говорил, что место, в котором музыканты находятся, очень влияет на музыку. Как ты думаешь, в Кирове возможно существование сильной музыкальной сцены?
— Я имел в виду, что это одна из составляющих бэкграунда, который должен быть у любой творческой личности. Круг чтения, окружающая среда, ландшафт и рельеф, если вспомнить Шпенглера. Что касается Кирова: ну да, но мне кажется здесь должна быть очень жесткая музыка, какой-нибудь индастриал, наверное.
— А ты слушал «Черную речку»?
— Это же пост-панк.
— Это кировские ребята, правда, недавно частично в Питер перебрались.
— Мне нравятся песни этих ребят. Есть песня, которая очень нравится.
— У них на последнем релизе есть кавер на Ivanov Down со строчками: «Никогда не смотри мне в глаза, никогда не сверли меня взглядом». Когда вышел ваш альбом, было очень забавно услышать похожий рефрен в «Не смотри».
— Да. Я, кстати, об этом не знал.
— И обложки похожи у вас.
— Обложку я знаю, да. Тест Роршаха. Только у нас она скорее напоминает карту России.
— Индастриала как такового у нас нет, как ни странно, зато сейчас под техно зарубаются ребята. А если говорить о панке, есть еще Паша Мятный, один из основателей лейбла «Сияние»…
— О, мы с ними издавали «Ключи от всех дверей» и еще альбом.
«Сияние» отличные ребята. Булат там классный парень.
Я стараюсь, чтобы для меня это все было одним большим полотном, которое закончится только со смертью.
Я стараюсь, чтобы для меня это все было одним большим полотном, которое закончится только со смертью.
— Вот как раз недавно с Пашей разговаривали о ПТВП, и он поделился своим опытом прослушивания вашей дискографии от первого до последнего альбома. Говорит, что нет ни одной проходной вещи. Мне бывает сложно воспринимать ваши новые альбомы, но в контексте дискографии все смотрится очень круто. Ты заранее думаешь о том, как альбом в ней будет смотреться?
— Всегда. Я поклонник Марселя Пруста, и для меня это важно. Я мыслю очень большими категориями, пусть это звучит нескромно. Для меня огромное значение имеет то, что на каких-то альбомах есть аллюзии на другие. В «Реакции» есть аллюзии на «Свободу слова». В «Порядке вещей» на «Зеркало». А в «Ключах от всех дверей» на «Порядок вещей» вплоть до переклички между названиями. Я стараюсь, чтобы для меня это все было одним большим полотном, которое закончится только со смертью. Я думаю, у любой творческой личности так. Другой вопрос, что у меня масштаб не такой высокий, как у Пруста, но я стараюсь.
— А ты читал у Мамардашвили «Психологическую топологию пути» по Прусту?
— Да, и очень часто слушаю его лекции на ночь. Там то же самое, только живая речь, это намного интереснее.
— Он часто сравнивает цикл романов Пруста с собором, все отдельные части которого перекликаются.
— Все верно. Просто в современной постмодернистской реальности отношение к Прусту очень легковесное, и это не совсем понятно, хотя тот же Пруст стоял у истоков этого течения в какой-то мере. Но, естественно, он чистой воды модернист. И моралист.
Субъект не может понимать, что он творит, а объект, как видишь,
с нами не разговаривает. Все происходит только через публику,
поэтому сегодняшний концерт был для меня очень важен.
— Но все-таки в каждом альбоме вы даете что-то новое?
— Каждый альбом имеет определенную тему. И у моих ребят как у музыкантов всегда разный стиль, если хочешь. Хотя, парадоксальным образом, это одно полотно, состоящее из разных дисков. Я очень надеюсь, что это так. Тяжело судить о том, что ты сделал. Всегда это будет либо самохвальством, либо самоуничижением, а ни то ни другое реальности не отражает. Субъект не может понимать, что он творит, а объект, как видишь, с нами не разговаривает. Все происходит только через публику, поэтому сегодняшний концерт был для меня очень важен.
В этом и состоит тайна творческого акта, что в нем совмещаются два раздельных понятия, то есть ты полностью свободен в своем творчестве, но ты раб своего таланта, если он, конечно, у тебя есть.
— А вот когда альбом еще не вышел, а ожидания у публики уже есть, ты стараешься им соответствовать?
— Мне вообще плевать. Я, в первую очередь, хочу сделать то, что еще не делал до этого. И сделать это так, чтобы мне самому не до чего было докопаться, может быть, даже через десять лет. Так получается крайне редко, но это задача-максимум для меня. Естественно, это тот самый творческий зуд, без которого вообще ничего не может быть. Появляется вот это «должен», и это «должен», парадоксальным образом, и есть свобода. Это странная вещь, действительно, объяснить ее тяжело, но в этом и состоит тайна творческого акта, что в нем совмещаются два раздельных понятия, то есть ты полностью свободен в своем творчестве, но ты раб своего таланта, если он, конечно, у тебя есть. Как со словами, знаешь. Если ты промолчал, ты инвариантен, а сказал — ты раб своего слова, ты за него должен отвечать.
Новый альбом более агрессивен и более уверен в себе. Я бы сравнил его с «Веселой наукой» у Ницше.
— На концерте ты сказал, что «Реакция» — это метафора 2016-го года. Что ты имел в виду?
— Не метафора, а рифма. Реакция две тысячи шестнадцать. Если правильно поставить в ямбической форме в стихотворении, то вполне рифмуется. Мне нравится, что название альбома столь неоднозначно, в этом есть широта, если хочешь. Хотя сам альбом, конечно, сделан в едином стиле. Мы все писали вживую, старались сохранить живой звук, открытую позицию, трезвый взгляд на вещи. В отличие от прошлого альбома, который был психоделическим и в большей мере направленным внутрь, рефлексирующим очень сильно. Новый альбом более агрессивен и более уверен в себе. Я бы сравнил его с «Веселой наукой» у Ницше.
— А кого еще ты бы мог назвать своими союзниками из писателей? Франзен, вот, например, говорил, что источники влияния назвать сложно, но когда писал «Свободу», свой второй большой социальный роман, понимал, что выступает на стороне Стендаля и Толстого.
— Я его, к сожалению, не знаю. Не очень люблю современную литературу, я больше XIX-XX в. читаю. Но скажу, что он отлично это сформулировал, потому что я сам так живу, только они у меня меняются постоянно. И союзников он себе подыскал, прямо скажем, неплохих. Стендаль и Толстой и мои союзники тоже.
Made on
Tilda