«На сцене будет слон, пожарная машина и стриптиз»
Рома Цепелев об Illuminated Faces и своем новом проекте Soft Future, «Акустике» и подворотах, прошлом и настоящем местного музыкального сообщества. Концерт Soft Future состоится 17-го июня в баре «Конструктор — Практик»
— Все знают, что Рома Цепелев — это Illuminated Faces, а Illuminated Faces — это Рома Цепелев. Почему тогда Soft Future? Был еще Plays, и получилась целая ветка проектов. Как в них разобраться?
— А как ты думаешь, с чем может быть связана смена названий? Как ты сам считаешь? У тебя есть журналистские теории?
— Думаю, Illuminated Faces полностью ассоциируется с электронной музыкой и не укладывается в песенную традицию. Попытки делать песни уже были в Plays, это был твой совместный проект с Андреем Захаровым (My little brezhnev), с ним у вас что-то не получилось, Plays это называться больше не может, и теперь называется Soft Future. Так?
— Я бы не стал это связывать с какими-то удачами или неудачами, с прошлым или будущим, несмотря на это слово в названии. Это больше связано с любовью к искусству, и тем, что мне интересно заниматься искусством. Я очень люблю слова, буквы, мой самый любимый современный художник — Эд Рушей, и у него как раз все происходит через слова, скажем, на картине слова «пресная вода» и какая-то каляка-маляка. Для меня в названии содержится отдельная история. «А что если есть какая-то возможность сделать только из названия отдельное произведение?», — я вот как-то так думаю. Человеческий мозг же пытается увидеть в хаосе порядок, и это тоже поиск порядка, поиск слов. Мне всегда нравились те ассоциации, которые у меня возникают со словами Illuminated Faces, и здесь мне очень нравится та тревога, которая у меня возникает, когда я говорю «мягкое будущее», потому что я всю жизнь боюсь будущего очень сильно, и мне хочется верить, что оно будет каким-то мягким. В том, что Illuminated Faces — это электроника, а здесь все будет с вокалом, ты практически прав. Когда я договаривался о концерте, мне предложили рекламировать это как ex-Illuminated Faces, и это, на самом деле, очень больно звучит. Я не планирую закрывать Illuminated Faces до моей смерти, или, не знаю, если у меня это имя не отсудят, но мне действительно хочется отделить песни от не песен на этом этапе. В этом нет никакой далеко идущей стратегии, тут я действую на ощупь.
— И все-таки, почему не получилось с Plays?
— Основная причина: мне в итоге не понравилось название.
— А что случилось с составом?
— С Андреем Захаровым мы в итоге не сошлись во вкусах к одежде. А так как я, кроме слов, люблю еще очень одежду, то он от меня сбежал.
— Отказался выступать в том, что ты сказал?
— В топике со стразами. У нас был проект, он не был доделан, надпись на топике была еще на утверждении, но это был топик со стразами. (Смеется.)
— Но ты же понимаешь, что Illuminated Faces более известный проект. Ты говоришь, что тебе нравится играться со словами, т.е. следующий твой альбом уже будет идти под другим именем исполнителя?
— Я не играюсь со словами, я очень серьезно к этому отношусь, и это название я придумывал года два. Я считаю, что музыканту опасно себя придумывать с каждым альбомом заново, если, конечно, это не гений, как, например, Дэвид Боуи. Мне кажется, что нужно себя как-то вырисовывать, как-то составлять, делать какой-то образ, и тут нужна очень большая работа. В общем, я не буду каждый раз менять названия, потому что это еще и огромный труд.
Я бы хотел стать профессионалом, но я все-таки плохой музыкант пока что, и занимаюсь этим, чтобы стать лучше… за ваши деньги.
— Когда я зашел на день рождения Freak Out Shop, то там ты включал брейкбит, это было весело, но не совсем то, чего от тебя ожидаешь. Проект Soft Future способен так же удивить?
— Там был еще и драм-н-бэйс, я сам не ожидал от себя. Честно говоря, я всегда любил брейкбит. Если говорить о жанрах, для меня нет разницы между, например, Ником Кейвом и Даниэлем Лопатиным, один поет, у другого вообще нет слов, но суть одна. Наверное, мне в первую очередь важна еще и личность артиста, и это самое ценное, что мы приобретаем, когда покупаем картину или что-то еще. Если говорить о концерте, то, если честно, я еще до конца не определился с составом, но с самого начала знал, какие буду играть песни, и это для меня самое главное. Конечно же, на сцене будет слон, пожарная машина и стриптиз, если говорить про шоу и то, за что заплатят люди. Конечно же, сами они будут раздеваться, и в идеале получится небольшая оргия за триста рублей. Вообще, удивление – самая, мне кажется, недолговечная вещь. Музыкант все время вынужден искать пути коммуникации с аудиторией, и мне, конечно же, хочется, чтобы в музыкальном смысле были какие-то сюрпризы.
Запись ди-джей сэта с дня рождения Freak Out Shop
— И чего можно ожидать?
— Одна из причин, по которой я начал петь, — это то, что тяжело стоять за ноутбуком и ничего не делать целый час. Можно взять всякие джойстики, но все равно остается стена между тобой и залом. Это было очень тяжело для меня. Но когда ты вступаешь на путь вокала, то это такая бесконечная тема, неисчерпаемая, как атом. Мне кажется, самой главной будет все-таки не музыка, а атмосфера, которую я буду стараться создать на сцене. Не знаю, можно ли это назвать словом шоу, но меня очень вдохновляют такие ребята, как Арто или Гротовский, которые своим телом делают что-то такое на сцене, и это для меня такой вызов в этом концерте. И вообще, говоря про Киров, оттого, что это дом, что здесь все свои, все такое комфортное, каждый концерт здесь не просто концерт, а всегда что-то новое. Не знаю, можно ли назвать это словом патриотизм, скорее всего, нет, но, конечно же, мне хочется, чтобы это был какой-то особенный концерт. Скажу прямо, пока что не все готово, поэтому сейчас есть только большие планы.
— Ты считаешь себя профессионалом?
— (Пауза). Нет. Но я бы хотел им стать. Я бы хотел стать профессионалом, но я все-таки плохой музыкант пока что, и занимаюсь этим, чтобы стать лучше… за ваши деньги.
— Концерт для тебя — все еще стрессовая ситуация?
— Да. Я боюсь концертов, но вот этот момент, когда ты уже выходишь на сцену... две разных ситуации: до — очень боишься, но когда выходишь… Ты становишься кем-то другим, кем-то лучшим. Я бы, конечно, хотел быть таким всю свою жизнь, но там ты становишься кем-то таким. Это очень мощное ощущение — сам контакт с аудиторией. Это какая-то магия, притом не ясно, кто больше магии создает, я или люди в зале — это что-то совместное.

И еще самое в этом крутое — я это ощущал на себе как человек, который в зале находится — то, что присутствие на концерте тебя тоже меняет. Как сказал Курт Левин, все, что находится в поле человека, все влияет на него, включая будущее и прошлое.
— Почему тебя нет в ТЮЗе в последнее время?
— Вообще, я никогда в ТЮЗе не работал, и делал только те проекты, которые мне были в чем-то интересны. Дело еще в том, что сейчас я все силы бросил только на вокал, репетиции, и только на это. Просто если ты делаешь спектакль, то чаще всего это отнимает все твое время. И чаще всего в ТЮЗе я делал что-то с Павловичем. Сейчас я действительно меньше работаю с ТЮЗом, чем раньше, и больше работаю со страной, потому что появились знакомства с режиссерами. Делаю в Питере либо Москве, но все равно «Театр на Спасской» — это моя любовь, я там часто бываю. Мне кажется, моя любовь к «Театру на Спасской» никогда не умрет.
— Есть мнение, что классный саундтрек — незаметный саундтрек. Тебя не беспокоит, что в каждом спектакле, который ты делал, все равно слышно, что саундтрек делал Рома Цепелев?
— Я, честно говоря, обожаю заметные саундтреки. Я очень рад, что это узнаваемо. В каждой работе я боюсь впасть в иллюстративность, начать обслуживать действие, мне этого не хочется. Потому что я стремлюсь какую-то свою историю в музыке рассказывать настолько, насколько это позволяет режиссер и обстоятельства.
— Ты говорил про Гротовского, людей, которые классно управляют своим телом. Все знают, что ты из театральной тусовки, и тут вопрос, кто тебе ставил хореографию?
— (Смеется.) Смотря, с какой целью ты спрашиваешь. Если ты спрашиваешь, с целью кинуть этому человеку в лицо гнилой помидорой, то я не скажу, если хочешь похвалить, то это я. Мне никто не ставил хореографию, и, я думаю, это заметно. И здесь ее тоже никто не будет ставить. Я буду сам этим заниматься, но у меня есть, конечно же, какая-то команда, и я думаю, это очень важно, тем более в нашей стране. Из своего театрального бэкграунда, я думаю, буду кого-то подключать, например, художника по свету, а танцы, если это можно назвать танцами, я буду ставить себе сам. На самом деле, у меня такое ощущение, что у меня не было еще ни одного концерта с танцами, потому что я все время только что-то пытаюсь, пробую изучить, но я надеюсь, что в этот раз у меня все-таки получится. Даже если это комично, это тоже классно, потому что отсутствие боязни выглядеть глупо на сцене тоже дорогого стоит, и это такая вещь, которой я бы хотел достичь.
Видоотчет с концерта Illuminated Faces в баре Chepay
— В 2015-м году ты написал во «Вконтакте» про фестиваль «Акустика»: «Не знаю как вы, а я давно мечтал, чтоб у Кирова был свой такой крупный, музыкальный, и в этом году он состоится. А мы, как жители, например, Хельсинки или Лондона сможем просто сесть на 23-й автобус, проехать всю Карла Маркса и оказаться на фестивале». Была ли «Акустика» тем самым городским фестивалем?
— (Пауза.) Нет. К сожалению, нет, несмотря на то, что я очень хорошо отношусь к тем, кто ее организовывал. Я знаю и то, какие у них были самые лучшие намерения, с какими трудностями они столкнулись, но самое главное, что такой фестиваль все равно очень нужен, и здесь, конечно же, самым правильно было как-то всем объединиться.
— Ты понимаешь, с какими сложностями сталкивается музыкант, когда пишет свою музыку: ее нужно как-то продвигать, ее могут просто, в конце концов, не принять. Тебя не смущало обилие кавер-групп в лайнапе?
— К кавер-группам я отношусь, может быть, еще даже хуже, чем ты, но к какому-то единению и объединению я очень классно отношусь. И когда «Акустика» делали фестиваль на стадионе, они были очаровательны тем, что были ко всем открыты. Конечно, было бы классно, если бы там не было вообще никаких кавер-групп, но если у нас такая ситуация, если есть такие вот музыканты. Мне показалось, что это классно, что мы там все участвуем. Ты вот, скажем, не любишь кавер-группы, но слышишь «Черную речку» и радуешься.
— Двадцать минут радуюсь, а потом снова слушаю каверы на AC/DC.
— Мы же должны это как-то выдавливать из себя. Если мы просто оставим их вариться своими каверами, они же так их и будут играть. Мы же сами себя создаем, никто это не сделает за нас. Нельзя же просто сказать: «Они играют AC/DC, значит они полные придурки». Надо же сначала понять, что это за люди. Сам фестиваль организовывали очень хорошие люди, мне просто приятно быть в компании того же Миши. Мы с тобой живем в таком городе, в котором все висит на нас, вся ответственность на нас. Тебе хочется пойти на классный концерт, тебе придется самому его организовать. У нас сейчас все на такой стадии, но, с другой стороны, это очень важная стадия, и, если мы ее пройдем, как-то, может быть, все станет иначе. Многие вещи сначала очень болезненно переживаются, скажем, в одежде. Лет восемь назад было очень модно брюки подгибать, была такая субкультура, которая их подгибала. Их было мало, и все остальные над ними смеялись, а сейчас все ходят с такими брюками. Это процесс болезненный, но необходимый — проживания всех этих вещей.
Самое классное, что когда вдруг нет групп, никто не выступает, никаких вечеринок, то все понимают, что это какая-то задница, и, может быть, критикуют всех тех, кто эти вечеринки не делает, и вдруг что-то появляется такое. У нас какой-то классный уровень саморефлексии.
— В интервью 2012-го года для издания «Бизнес Новости» ты сказал: «Музыкальная культура в Кирове будет развиваться далеко и сильно, если это как-то будет поддерживаться государством». Активную государственную поддержку мы сейчас можем видеть в кино, и одни из самых классных наших фильмов сняты с отказом от этой поддержки: «Страна ОЗ» и «Ученик». Твое мнение не изменилось?
— Это интервью давалось в совсем другие времена, и, конечно же, не было такого, что ФСБ вдруг стало интересоваться культурой. Сейчас я бы так не сказал, просто потому что сейчас другая ситуация. Но если отвлечься от политики, основной моей мыслью было то, что нужны огромные усилия, чтобы какая-то музыкальная жизнь в Кирове появилась. То, что у нас всего в одном городе страны есть какая-то стабильная музыкальная жизнь, говорит о многом. Но, конечно же, искусство создавать нужно только своими руками. У нас не получится делать ничего с помощью Минкульта, только вот с помощью какой-то конкуренции, выживания. Мне кажется, искусство только и делает, что нарушает разные правила, догмы и запреты, всех оскорбляет, и это его роль, через это мы как-то и развиваемся, через самооскорбление, самоиронию. И какая тут может быть поддержка Минкульта, когда мы ничего никому не должны? Я понимаю, что я ничего не должен и тем, кто придет на концерт и отдаст деньги за билет. Кроме того, что я в долгу перед собой — как минимум, мне нужно сделать все, что в моих силах. Но искусство ничего никому не должно, а если Минкульт что-то кому-то дает, то он, конечно же, чего-то хочет взамен. В общем, теперь я думаю иначе.
— Из того же интервью: «Какая-то часть меня говорит о том, что люди наконец-то задумаются, но другая часть меня утверждает, что в этом городе ни фига не изменится». Меняется что-то?
— Да. Меняется. Это классные естественные процессы. Ты сам, мне кажется, видишь, что все меняется и часто не в лучшую сторону, но это тоже перемены. Самое классное, что когда вдруг нет групп, никто не выступает, никаких вечеринок, то все понимают, что это какая-то задница, и, может быть, критикуют всех тех, кто эти вечеринки не делает, и вдруг что-то появляется такое. У нас какой-то классный уровень саморефлексии. Это такой живой организм, конечно, он очень тяжело существует, мне кажется, еще и из-за основной проблемы российской музыкальной индустрии — люди не ходят на концерты, люди не покупают музыку, а это основной двигатель — купить билет, купить диск. И то, мне кажется, есть какие-то очень медленные движения в эту сторону. В любом случае, музыкальная индустрия бессмертна, потому что мы этим все равно занимаемся не из-за денег, как ни крути. Я часто слышу, как какие-нибудь промоутеры в Москве, где вроде все нормально, жалуются, но они все равно этим занимаются, потому что очень любят музыку. Много работы мы делаем бесплатно, я, кажется, половину своей жизни это делаю бесплатно. Поэтому музыкальная индустрия бессмертна: кран Минкульта может прикрыться, а с нами ничего не будет. Наверное, я примерно так же думаю, как в том интервью, но все равно верю в то, что все будет хорошо.
— Кроме продажи дисков и концертов сейчас много говорят о цифровых продажах, у тебя получается на них зарабатывать?
— Это мне ничего не приносит. На цифровых продажах я за всю свою жизнь заработал на ужин в хорошем ресторане с девушкой. Я не знаю, как у других музыкантов, но я все-таки за счет других вещей выезжаю.
— В 2009-м году в интервью для Look at me ты сказал: «Киров — маленький город. Диджеи играют или диско-инди-рок-нью-рейв или хаус-музыку образца начала 2000-х. И то, и другое мне уже не интересно». Как сейчас ты бы охарактеризовал то, что у нас есть?
— (Смеется.) За это интервью на меня, мне кажется, тогда все обиделись. Я тогда просто говорил про актуальность музыкальных форм, а я к этому очень серьезно отношусь. Но я ходил на все эти вечеринки, и это все равно было классно. Мне кажется, в Кирове могло бы происходить больше того, что происходит. Но с другой стороны, я благодарен хотя бы и за это. Конечно же, стало гораздо лучше с тех пор, как я давал то интервью. Тогда, скажем, не было такого приятного места как «Конструктор — Практик» с таким классным дизайном.
— Можешь попробовать дать такую же емкую характеристику, как в том интервью? Как бы ты обрисовал нынешний музыкальный ландшафт?
— Как-нибудь так же категорично, чтобы тоже кого-нибудь обидеть. (Смеется.) Вообще, тяжело сейчас как-то так же сделать, потому что много всего, но единственное, что мне по-прежнему не нравится, и эта мысль была там между строк, — у нас как-то боятся рисковать, чаще как-то заигрывают с залом. Пример-максимум такой боязни рисковать, чтобы никакие названия не называть, — какой-нибудь бар в районе студенческого городка, который пытается оставить свою фокус-группу максимально довольной. Или, скажем, я как-то раз написал такой пост «Вконтакте» — это был мой самый популярный пост, наверное, и там я описал ситуацию, как я играл в музее Васнецовых. Я включал что-то типа Стивена Райха, т.е. такую музыку, которая давно уже классика, давно уже не авангард, и весь музей чуть ли милицию не вызвал, потому что я там устраиваю какую-то революцию. Это, конечно же, очень лестно для музыканта, что он устроил революцию, но в той ситуации скорее было грустно. В конце я провел аналогию с тем, что у нас происходит на подпольной музыкальной сцене, и там происходило примерно то же самое. Это по-прежнему есть — у нас все равно боятся рисковать.
Текст:
Константин Рякин
Made on
Tilda