Sonic Death о следовании традициям, идейном вкладе и том, что мы потеряли, пока следили за интернет-феноменами
Интервью «Дымки» с участниками группы Арсением и Дианой перед кировским концертом
Давайте начнем разговор с последнего вашего трека «Баллада о ветре». Было чувство, что Sonic Death становятся все хардовее и хардовее, а тут все легче гораздо по звучанию. Не кажется, что Sonic Death приближаются к вашему же проекту Padla Bear Outfit?
Арсений: Мне не кажется, что они похожи. Эта песня, по сути, Нил Янг. На последнем альбоме Hate Machine Нил Янг тоже есть в «Короле ковбоев». Такая традиция. Мне кажется, что группа — это традиция. Padla — это гаражная традиция, психоделичная, легкая, она может уходить куда-нибудь в кубинскую тему, в мексиканскую. Padla — это что-то теплое. Sonic Death — это что-то холодное и очень правое. Если чуть-чуть левее уйти, то это будут такие баллады вполне себе Нила Янга, потому что она минорная. И барабаны. Никто не обращает внимания, что в Sonic Death свой стиль игры Дани, он очень яркий, слышно, что играет Даня. Прикольно же думать, что есть одна группа, есть другая группа, и их ничего не связывает. А вот искать то, что Sonic Death приближается к Padla Bear…

Диана: Или Padla Bear — это ранний Sonic Death.

Арсений: Это отстой. Просто же разные группы. Разные по тексту, по эмоциональным каким-то темам. Я это просто чувствую, я чувствую, и мне просто очень жаль, что кто-то этого не чувствует. Но я ничего особо не жду… от россиян. (Смеется.)
А не от россиян?
Арсений: Не от россиян — тем более. Нам написал какой-то американский лейбл, который называется Lord Loud, что он очень взгрелся от Hate Machine, хочет сделать винил, кассеты, футболки. А я немного стебался по этой теме. Hate Machine, блэкметаллическая фотка, розовая сопля какая-то, а они это восприняли на сложных щах. И прислали лого для футболки — какого-то монстра, дикобраза альтерского. Смесь кабана, дикобраза и летучей мыши. Что-то жесткое, Sonic Death же. Для них такое название, видимо, сразу подразумевает, что группа будет тяжеляк, тру.
Почему так? Текста не слышат?
Арсений: Да нет. Просто они не очень хипстерские металюги. Ведь звук — это тоже послание определенное, и вот, например, «Балладу о ветре» я сделал от начала до конца сам. Все, даже мастеринг, потому что никто в Новый год не мастерит. Я слышу, что там за звук, и что хотелось, то и получилось. А с Hate Machine было немного сотрудничества с металюгами, у которых мы записывались. И поэтому, может, не так понятно, что это стеб. Но ни в коем случае не хотелось бы, чтобы группу воспринимали на сложных щах. У нас с крошкой Fender, и я хочу сделать звучание максимально под Fender, таким истеричным, гаражным. Максимально сделать звук из кабинета, который есть, а потом добавлять fuzz war, чтобы такой треск получился.
Что можете сказать о советских гаражных, серфовых записях, которые принято сейчас раскапывать на пластинках? Я услышал что-то похожее у вас по перкуссии, бэкам на последнем треке. Вы копались в этом?
Арсений: К сожалению это то, что не вытравишь. Как фамилию в паспорте с окончанием на «ов». Я думал, что перкуссия, как у Сантаны, и все такое. Раскапывание это терпеть не могу.

Диана: Мне кажется, это вторичное дело.

Арсений: Мне они совершенно не доставляют, потому что там чувствуется тоталитаризм в мозгах звукорежиссеров. Это не интересно совсем. Они ничего не сделали для будущего. Во всех зарубежных записях шестидесятых кладезь информации: как они работают с эффектами, как со стерео. Слушаешь сейчас и ******** [удивляешься]. Советское можно слушать по угару, но мне не нравится такой угар. Это как угорать от треша. Нет, конечно, это не треш. Это эстетизм, но не совсем правильный эстетизм, потому что там не так много сложной информации. Недавно слушал группу The Tea Party — какие там эффекты, какой психоделический замес. В советской музыке не могло такого быть, потому что нельзя было так мыслить в принципе. Это прикольно, есть тренд зарубежный копаться в этом во всем у себя. Но когда мы думаем, что у нас тоже что-то было, на самом деле, мы просто немного обезьянничаем. То, что мы выкапываем, имеет не такую уж ценность. Оно имеет ценность на уровне Cambodian Cassette Archives. «Посмотрите, в Камбоджии тоже играли гараж». Круто. Но если ты выходишь на другой уровень, это тебе не помогает. Это прикольно как интернет-шутка: кхмер-поп, индийский гараж, турецкий гараж, советский гараж. Мы это так называем, потому что можем поставить в один ряд с такими важными гаражными сборниками как Back From The Grave, которые вышли в 80-х и вообще разрешили во всем этом копаться. Но это не то, в чем можно что-то искать, именно потому, что они не создавали традицию, а просто повторяли.
Ты создаешь традицию?
Арсений: Пытаюсь. Не то чтобы создаю традицию, я стараюсь следовать традиции, чтобы найти свою тему и быть в ней все время. Есть очень хорошее интервью Фео, где он говорит, что в России никто не садится на одну тему, никто не находится на ней, а все постоянно скачут. Мода поменялась, поменялся звук, поменялось все. А за рубежом существует все одновременно: одновременно рок, одновременно панк, одновременно хип-хоп. Ты просто выбираешь свою какую-то волну и находишься в ней, в ней растешь, в ней развиваешься. А не пытаешься быть в каком-то интернет-издании или паблике на первой полосе, потому что ты сделал что-то такое. Ты просто спокойно копаешь свое, и от этого качество растет. Я постепенно прихожу к этому.
Мне кажется, это беда не только российская, а интернета вообще. У всех начинается плавание по поверхности.
Арсений: Да, но плавая по поверхности, ты можешь найти чей-нибудь первый альбом, и сказать: «О, интересно». Но я такого давно не слушал. Мы с крошкой недавно переслушивали Wavves первые два альбома, и до сих пор звучит отлично. Притом, что потом Wavves сговнился, лучше бы он умер. Это совершенно другая группа, потому что он стал делать такой поп-панк. Мне кажется, даже вот эти интернет-взрывы с ******** [классной] молодежью закончились в начале десятых, больше их нет. Мне кажется, Salem были последней группой, которые придумали что-то новое, был новый жанр. Но они были абсолютно не профессиональны. Бичуганские реднеки приехали на диджей-сэт, нажрались, пофоткались и исчезли. А есть чуваки, которые копают, выпускают альбомы, пока ты ищешь остренькое в интернете, чтобы тебя вставило быстро, какую-нибудь шутку, какой-нибудь прикол. Но наталкиваешься на сложные вещи и думаешь: «Мать их, вот кто-то времени не теряет, а я теряю и перескакиваю». У меня такое было, и я дико сожалел. Я помню, что очнулся в 2011-м году и подумал: «Все крутые альбомы выпустили в десятом, а я следил за интернетом и слушал Salem». (Смеется.) А между тем, в моем любимом жанре вышло пять лучших альбомов в 2010-м, а я их пропустил.
Ты говоришь, что Salem были последней группой с чем-то новым, но все-таки они электронщики. Не кажется, что гитарной музыке больше некуда развиваться?
Диана: Можно идеологически как-то расширяться. Какие-то идеи смысловые брать. Мне кажется, в России сейчас многие по смыслу плавают больше, чем по звуку.

Арсений: Нет никакой гитарной музыки, нет никакой не гитарной музыки. Salem было тоже некуда развиваться. Они сделали один альбом, кучу EP, парочку микстейпов и все. Сейчас мы сидели в кафе, слушали мейнстримовых реперов или соул-певцов, таких, какие были всегда, и услышали драм-машину, как у Salem. Это те наработки, которые они в 2009-м году, никуда не стремясь, просто делали от балды. Сейчас это вылезает, потом будет вылезать. Кто-то просто работает на будущее. И какие-то наработки гитарных групп будут вылезать. Тот же самый звук fuzz war, который все нулевые, все начало десятых Ty Segall культивировал, и тогда звучал один так. Сейчас это уже называется калифорнийским гаражным утяжеленным звучанием, говорят про каких-то продюсеров-нептунов этой волны, но изначально это было экспериментом. И он был не в рамках гитарной музыки, не в рамках электронной музыки, он был в рамках самого человека. Человек как-то пытался выйти за свои пределы, что-то накрутить, чтобы что-то получилось. Wavves, когда они сделали первый альбом и стали хэдлайнерами фестиваля, вышли обдолбанные и ничего не смогли. Вот, интернет-феномен Нэйтан Уильямс, который сделал два альбома, а потом взялся за ум и сделал Offspring. (Смеется.) Новое очень странное, очень удивительное, оно вопреки. Оно какое-то странно собранное. И это новое не раздуешь во второй альбом, как у Nirvana, в третий альбом, в постскриптум-альбом, в лайв-альбом. Из этого не сделаешь так. Но ты сам можешь переродиться и на основе этого нового как-то меняться. То, во что ты превратишься, уже мало будет напоминать то новое, но оно повлияет мало того, что на тебя, но еще и на всю индустрию. Это путано, но я это чувствую. Это будет не очень скромно, но, мне кажется, группа из трех слов изначально повлияла на всю эту *****, которая поет сейчас по-русски.
Каким образом?
Арсений: Тем, что она пела по-русски первой. Когда она начинала, в 2009-м году, все, кто пел по-русски, были говнорокерами. Просто, если бы группа из трех слов тогда не распалась, если бы она раздулась (а она уже шла к раздуванию, у нас был чувак из Tequilajazzz, который нас записывал и т.д.), мы бы превратились в Петкуна. Это такие странные рельсы, и если ты на них встаешь, то ты перестаешь быть тем, кем был в начале. Если бы эта группа сохранилась, ни в коем случае нельзя было бы говорить, что это как-то на что-то повлияло. Распавшись, и превратившись в другую группу, опять начавшую все сначала, все как-то перевернулось. Сейчас неплохое время, ты можешь менять идеи, самый твой большой вклад может быть идейным. Это очень, кстати, коммунистически. Но ты с этой идеей не поднимешь бабок. Она просто станет общей. И в этом смысле пути дальнейшего развития гитарной или электронной музыки нет. Потому что важна отдельная идея, и все.
Ты ссылался на интервью с Фео из «Психеи», это немного неожиданно.
Арсений: Да, он из еще более древнего поколения, чем я, в смысле мышления. Очень клевое интервью. Там вся правда. Но там же он говорит: «Моя группа объединяет индастриал, альтернативный рок, рэпкор». Вот это уже жестко. Потому что слушаешь и думаешь: «Он уже постфактум сказал, что у него есть идея». Что это не просто группа «Психея», которая уже крепко держится последние десять лет, а что это такое мультижанровое искусство, что это искусство. Но за него кто-то должен был это сказать. А если на него ходят всякие альтеры, которые не очень шарят, то так это не работает.
Про тех, кто ходит и не ходит: в 2014-м году на вопрос о том, пришел ли бы ты на собственный концерт, ты ответил, что уже не в том возрасте, чтобы на такие шоу ходить.
Арсений: Сейчас я уже опять в том возрасте. Сейчас бы я пошел. Сейчас интересно, сейчас музыка, как ни странно, как будто бы постепенно снова становится нужна. Просто тогда она была не нужна. Тогда именно для чувака в моем возрасте, а мне тогда было 28, она была не нужна.
Почему ты играл?
Арсений: Я играл, потому что я этим занимаюсь. Она была не нужна для потребителя. Сейчас, слава богу, у нас все становится в стране ***** [плохо]. Все будут ходить на концерты. Это отлично.
Как это связано?
Арсений: Возникает вакуум очень сильный. Возникает очень сильное желание выйти на улицу. Но пока ты не понимаешь зачем. Потом ты будешь выходить уже понятно зачем. Я это ощутил, когда мы были на slackers. Мне очень понравилось. И я подумал, что это прикольно, хотя относился я к ним так себе. Снова проснулся какой-то орган, который требует вот этого — концерта. Я не знаю, что это за орган. Может быть, кризис с этим связан. У нас было все слишком хорошо, и музыка была очень не обязательной вещью. И в 2014 году, и в 2013-м…

Диана: Мне кажется, наоборот, когда человек свободен, у него больше желания читать и что-то еще…

Арсений: Ты не понимаешь, что для нашей страны кризис — это освобождение. У нас экзистенциальная страна.

Диана: Мне иногда очень страшно вообще жить. Не знаю, что это все нам дает, но я дико боюсь.

Арсений: Страх — это сильная эмоция, это значит, что ты не спишь, по крайней мере. Ты не спишь и что-то чувствуешь, это же так ******* [прекрасно].

Диана: Ненавижу слушать новости. Я вообще не понимаю людей, которые каждое утро включают новостной канал и спокойно что-нибудь слушают.

Арсений: Я «Эхо Москвы» включаю.

Диана: Проще этого не делать.
Еще по поводу концертов. Ты раньше очень негативно отзывался о слэме, говорил, что это гопницкие танцы. Ничего не изменилось?
Арсений: Гопницкие танцы, конечно. Я боюсь, что скоро изменится. Просто на тот момент это было излишне. Мне казалось, что наше музло не должно способствовать этому. Ты выбираешь: носить ботиночки, кроссовки или кеды. Я всегда любил ботиночки, а вся кед-культура, хардкор, слэмы — очень пролетарски.

Диана: В хорошем смысле пролетарски?

Арсений: Просто пролетарски. Это очень простая форма поведения и очень простая часть культуры. Я за более сложное. Едешь по России и знаешь, что все вокруг хардкорщики. И чем более бедный, вонючий, в нищете находящийся город, тем больше там хардкорщиков. Люди к чему-то тянутся, сначала они видят хардкор, и думают: «О, это со мной как-то резонирует». Отсюда все поведение: слэмы, татухи, какую-то еду не едят, всякая *****. Некоторые останавливаются на этом. Некоторые из этого развиваются дальше. Тогда слэмы вырастают во что-то более осмысленное. Как группа Thee Oh Sees, например. В начале у них была хардкор группа, потом они закончили, сделали анти-фолк группу Thee Oh Sees, группа Thee Oh Sees превращается во что-то краут-гаражное, а потом в прогрессив, который есть сейчас. И прикольно, что она была хардкор группой изначально, а потом переросла, потому что она и для тех и для этих, и это круто.
А ты смотришь на местную сцену, когда приезжаешь куда-то? На разогревы?
Арсений: Разогревы дико мешают, потому что ты устал, и хочешь вылезти на сцену поскорее.
А о кировской сцене что знаешь?
Арсений: Павел Мятный и «Сельская молодежь». Но Павел Мятный мне не нравится, а «Сельская молодежь» нравится.
Это тоже его проект.
Арсений: Я в курсе. Даня считает, что Киров – гаражная столица. Но Даня считает, что и Красноярск – столица ******* [гомосексуалистов]. (Смеется.)
Made on
Tilda